* * *
Я тебе говорю –
Не скули, не ной.
На краю, как в раю –
Нужно быть собой.
Принимая беду
Как еду, вино,
Понимай, что на льду
Устоять дано.
Суждено прожить
Жизнь любой ценой.
А цена одна –
Нужно быть собой.
Читать еще
ПЛЯЖНЫЙ ВОЛЕЙБОЛ
Спортсмены бьются о песок.
Им мяч дороже черта с богом.
В том волейболе босоногом
В мяче пульсирует висок.
На грани взрыва длинным вздохом
Его полеты рвет свисток.
А он по-прежнему по крохам
Сгребает волю на бросок
К чужому полю – в руки-ноги…
Как не понять им, босоногим,
Что только кончится Игра
Как Бог оставит их, убогих,
Наедине и до утра
С мячом, играющих, как боги.
* * *
Поспорим на коньяк, что спорт жесток,
что правила игры – оправа драки
за имя, за восторг,
за Дульсинею…
По молодости – имя, женский род
не покупают, а берут, шалея
от силы, помещенной в кровоток
венозный, под корону пульса.
Безумство крови превращают в спорт.
И лишь потом, когда магистры зрелищ
прикладывают темный, тяжкий лед
к скрипучим и заезженным коленям,
ты понимаешь, чудо – ремесло,
и бабу с гипсовым веслом не осмеешь,
но пожалеешь.
* * *
Есть ринги света. Там – возносятся.
Там – низвергают. Не ново,
что в кровь разбиты переносицы
в извечном споре: кто – кого.
В квадрате света перекрещены
два одинаковых пути.
И странно, что не из-за женщины.
И мудро, что не из-за них.
Но не бессмысленны в молчании
те двое, с капами, ведь в том
есть слепок битвы, гран качаниям
меж вечными – Добром и Злом.
Но все, все же – это так:
вниз смотрит Некто, вне раздора.
Сегодня Тореодор – Быка.
А завтра Бык – Тореодора.
* * *
осталось полнадежды до утра
осталось два столетия до смерти
в которой нет ни «завтра» ни «вчера»
ни вечера
которая как прежде,
по-прежнему не выход из угла
а только стенка. Прикасаясь к тверди
уже не чувствуешь ни страха, ни стыда
* * *
Как тяжело бывает иногда,
Услышав голос, прикоснувшись к речи,
Не ощутить движение предплечий
Другого тела…
Как тяжело бывает иногда,
Задумавшись о длительной разлуке,
Быть в состоянии не то чтоб муки,
Но одиночества…
* * *
И в этом выступая, и в том
качестве, ты обретаешь то,
что я назову потом –
корыстью. Будь я на сто
процентов уверен,
что ты или я пластом
ляжешь (ляжем) за убеждения,
я бы снял шляпу.
Но я не уверен.
Поэтому сверим
молчания-корысти:
я продвигаюсь служебною лестницей,
ты погибаешь
при жизни
под лествицей
помыслов.
* * *
Я отыграл, прожил, прошел
И лет, и игр, и дорог.
Мне жить на свете хо-ро-шо,
И тверд мой позвонок.
Мой страх и ложь ступали в след,
От них бежал, как мог.
Я съел, как соль, мне данный бред,
И тверд мой позвонок.
Пусть дни отчаяньем кормил,
Пусть множил скорби долг.
Мне жить на свете хватит сил,
И тверд мой позвонок.
И мне не страшно, видит бог,
Дойти до полосы,
Когда мой твердый позвонок
Просыплется в трусы.
ВОСТОЧНЫЙ ВЕТЕР
1
Болезнь еще гуляет по щекам –
Крещатику
Ее бы ко Днепру-реке, да в омут,
где сом мусолит корни, гложет упряжь…
да только нет реки,
на месте щуки
вода стоит в стакане –
пузырями
2
Болезнь еще в крови и в звуках по стеклу
(ногтем или гвоздем?) идет усталым войском,
суворовым, ворочая очами мглу,
еще в пылу и в коме перехода,
уже безумно отряхая воду
альпийского ручья
с ресниц
3
Но длится ночь, болезнь еще живет,
луна морочится масоном ложи…
И мир вокруг не то, чтобы плывет,
но уплотняется до сумрака в прихожей;
и парус воздуха, стеклярусы окна
дрожат от напряжения, до хруста
то позвонков, то книжного сукна
на Кафке, на millennium-е Пруста…
но там, где червь слепой прокладывает ход
где зрение земную ось сосуща
где лед и пламень морок и озноб
где проза распадается на звуки
и на круги своя ложится звук
и ухо припадает к нефу эха
как сгусток языка там мир вокруг –
вещей, болезни, силуэтов
4
…слеп я, мой бог, безнадежно, как будто впервые
вырвался в свет Твой, скуля по-щенячьи словами.
Что словари в киновари обложек? что с ними и с нами
станется? – сталось?
Танец танцую движеньем заученным; тоже
двигаюсь правильно, только неясно в какую
сторону: к ворону или туда, где поможет
дух Твой, кукушкой в лесу созывающий бурю.
Хрупает снег, но не здесь – в Петербурге, ночами,
чайками белыми чиркают снеги о воздух,
тайными спичками, теменем, тесным кристаллом –
телом, телами своими о чирку мороза;
волосы мерзнут, наверно, не то, что в перчатках
руки, сетчатку открытого глаза морозу
путник сощурит, поди, укрывающий розу
в розовый зев – целлулоид…
…ладно, придумаю, господи, дням развлеченье,
дам им печенья, себя накормлю – быть бы живу,
выживу, Господи, выживу в мире, где зренье
значимо; значит, и я притворюсь, будто вижу
жимолость летом и снеги зимою и старость,
стертые зубы отца и отцвевшую маму,
глупость, что сраму не имет, и жалость
постную, жлобство желанного друга.
Смутно вокруг, будто тени вокруг, силуэты
лета ли, осени, времени года; погода –
лжет, говорю, зажимая в зубах сигарету, –
вредно курить, только куришь свободу,
пальцами тела сжав папироску, –
дуришь свободу, вдыхая отравленный воздух…
В облаке неба растаявшим воском –
чья-то фигура. Наверное, сына…
5
Волны и пена, сирены и пение ветра у мачты…
Небо гагачье с приблудами туч, отороченных пухом…
Олухом небо небесным взирает бессмысленным оком –
рокотом, током и богом – бесстрастным и раненым духом.
Душно под небом… Наверное, в этом причина болезни:
оползни зрения, козни шагреневой кожи – ухоженной мысли,
сжавшейся, съеженной, скрошенной птицам, снующей над бездной
в скорости божия – кожные трения, тернии вздоха.
Кроха-душа понимает, что тело – безвинно, что страхи
тела, страдания, рвоты и накипи смерти в гортани –
это мгновение, это качание, это звучание,
зрение, образ, его кружева и круженье в стакане.
Раненый дух терпелив. Но душа в переплывах, повторах
мутных потоков болезни, на завязях снов и потери
память терзает, как будто на стенах в бессчетных узорах
взора и слуха – лекарство, итог оделения зверя.
6
до судорог душевных, до проклятий я люблю
тебя
погибельная прелесть есть в любви, истерика
и терек гнева, терриконы дня
с утопией риторики и лирики
…так верить ли словам, когда любовь уйдет
(то было иль когда?) – дорогой в прошлое,
когда у снов своих скупать я стану лед
по дорогой цене, над ценным крошевом
нависнув вечерами – остудить
возможно ль уголь губ, огонь огня горошину
Так что же впредь – читать?
чудить? язвить?
немецким романтизмом Тютчева
светает за окном и колко за окном дышать,
я думаю, листве
ты свет включаешь, шлепаешь
на кухню в шлепанцах и трешь остатки сна,
бросаешь в турку и следишь за кофием
(листва шумит и, верно, опадет: октябрь
полощет дождь и флаги – даты)
заговорим устами сна,
усталые как будто прокляты
А ты упрямо рассыпаешь соль,
и верно плачешь про себя: ах, если бы…
7
Земли, к которым плывет в океане изгнания парус,
парус белеющий, парус сознания, сил парусина,
вздутая ветром как будто лузга, уносимая криком
с тремоло мыка: ветрами в гортани
земли – туманны, и манны небесной не знавшие: снегом,
снегом заплывшие краны, дома, пустыри, парапеты;
сверху ракеты теряют ступени и надписи-спазмы,
словно земли языка эполеты
земли, как книгу, в карманы не бросишь – запомнишь названье
детства и дерева, улицы, нервенной в рюшах ремонта,
золото Понта, к которому ездили летом, ликуя,
статуя бога в начале проспекта
снег-то летает, латает иглою… (вернуться, не грезить
дольней землею, друзьями и дымом отчизны)
ах, если бы можно вернуться, очнуться, проснуться, не грезить,
взвесить и … отвернуться
8
река рукой точнее рукавом реки
коснется тела и лица залива
его сиятельства косноязычных чаек
отчаянных купальщиков и пива
балтийских вод упругих точно эль
похожих на чифирь на мутный лик халдея
в чьих жилах кровь не пса, но скарабея
Лишь сосен в капли собранная кровь
веками будет падать в горсть залива
где зол кронштадт и где плывет корабль
как белое перо что прежде было чайкой
и мало ли
кто письма шлет Фетиде
чтоб точно знать: какого фетра шляпы
по-прежнему срывает в порт-саиде
восточный ветер
ТОСКА
… совсем плохой день, если с утра смотришь на свадьбу,
а в душе тоска, лютая тоска, кромешная.
Андрей Константинов
Луна зашла за тучу. А я сижу и плачу.
Мне грустно и печально.
Осенний ветер злючий, колючий аномально
за попу щиплет клячу,
собаку и соседку… А я сижу и плачу.
Мне грустно, горько, гадко,
как будто к полустанку
не прибыл поезд редкий, единственный,
как случай.
В тоске какой-то сучьей,
кромешной, неизбывной,
я в эпицентре взрыва,
который не изучен.
Я проживаю время, а время бьется в ставни,
пульсирует с надрывом,
как будто бы в гареме своих же мыслей сдавлен,
раздавлен, сбит ударом каким-то диким пыром.
И не найти причину.
Обиды и потери
взрывной волной, как глиной,
отброшены за ржевы, за Рубикон, за спину,
за двери в этот терем –
с тропы тоски звериной.
И я готов, как звери,
выть на луну с тоскою
без всяких эзотерик,
наедине с собою,
ведь у тоски кромешной ни зеркала, ни -изма,
лишь боль несоответствий,
как в отстраненном детстве,
как в приближенной жизни.
